КРОВЬ И САХАР
К Ивану Григорьевичу Кришталю на сахарном заводе все привыкли так, как могут привыкнуть внуки к деду, которого помнят с того самого момента, когда после первых слов «папа» и «мама» они произнесли слово «деда».
Все на заводе было связано с ним: и сложные генераторные установки, и станки, и воспоминания, и коллективные фотографии… Люди приходили на завод юнцами, женились, ждали детей, уходили в армию, уезжали в далекие края, умирали, а он все был на заводе, и не кто не мог7 сказать, когда он появился здесь.
Никто не заметил, как Иван Егорович состарился, потому что видели его на заводе каждый день, а когда люди часто встречаются, им трудно заметить перемены в друг друге. А Крешталю было уже за семьдесят.
Но Иван Егорович оставался все тем же неутомимым седым человеком, у которого всегда на пальто был оторван хлястик, и казалось, что хлястик этот зацепился за какой то гвоздь и оторвался только оттого, что хозяину было очень некогда и он, зацепившись, не стал медленно освобождаться из «плена», а нетерпеливо шагнул вперед. И это было недалеко от истины. Иван Егорович всегда был занят. Химик – лаборант, он находил для себя работу и далеко за пределами своих обязанностей. И хотя он в мельчайших, азбучных подробностях знал весь умный процесс превращения ещё облепленной комочками земли свеклы в сахарный песок, ему доставляло невыразимое удовольствие видеть всякий раз этот процесс заново, брать в руки тяжелые головки свеклы, а затем идти на склад готовой продукции, набирать в раскрытую ладонь сахарный песок, медленно растопыривать пальцы и смотреть, как сыплется белый, сухой тяжелый сахар.
Сахарный завод работал хорошо. Сладкий запах патоки разносился далеко по округе. К заводу непрерывным потоком шли подводы, автомашины со свеклой. От склада отходили эшелоны с сахарным песком. В нескольких верстах текла быстрая полноводная Кубань. К ней подступали поля, начинавшееся прямо от стен завода. С весны до поздней осени шум земли врывался в цехи. Хлеб и сахар были рядом. Эшелоны их стояли бок о бок на железнодорожных путях.
Ивану Егоровичу особенно нравилось, что его сахар уходил маршрутами вслед за хлебом в далекие города, села, станицы; и часто Иван Егорович представлял себе, как с его сахаром пьют чай ребятишки в Ленинграде, моряки в Архангельске, колхозники в Осетии.
Война внесла изменения во многое. Когда парни уходили с завода, все они являлись обязательно попрощаться к Ивану Егоровичу. Пожимая руку, он каждому говорил:
- Вы идите… Не беспокойтесь… Мы здесь постараемся без вас работать так, чтобы вы могли там могли пить чай с сахаром…
На слове «там» он делал особое ударение. Иван Егорович знал, что многое из того, что уходит в товарных вагонах с завода, найдет своих адресатов «там»…
Чем ближе подходит фронт к Кубани, к сахарному заводу, тем беспокойнее становился Иван Егорович. Скоро в цехах пришлось рвать фильтроткани, салфетки для сахарной патоки, разбрасывать и зарывать части машин.
Фронт был на пороге завода.
И хотя в районе завода большого боя не было, все Иван Егорович при каждом орудийном разрыве вздрагивал. Он не испытывал чувства страха. Была только острая боязнь, что обрушатся, упадут на землю стены цехов, провалится крыша здания.
Потом наступила тишина. Она стояла минуту, другую… Тогда Иван Егорович открыл дверь квартиры, вышел на улицу и быстро пошел к заводу. Корпуса цехов были целы. Лишь кое – где в ограде зияли пробоины да на земле чернели две- три воронки от снарядов. Он вошел во двор завода. И здесь, около склада, он увидел мертвого пулеметчика, лежащего на разорванном снарядными осколками мешке с сахаром. Видимо, пулеметчик использовал мешок, как преграду, как укрытие. Рядом с пулеметчиком лежали опрокинутый пулемет и выцветшая, почти белая от солнца, пилотка со звездой. Из головы бойца на белоснежный сахар стекала алая струйка крови. Сахар обсыпался под кровью и широким кругом медленно розовел.
Иван Егорович подошел к пулеметчику и снял шапку. Затем медленно пошел в цех…
Вначале гитлеровцы на сахарный завод как бы не обращали внимания. Но однажды в поселке появились полувоенные, полугражданские люди. Они прошли в цехи завода. Ходили от агрегата к агрегату, покачивая неодобрительно головой. Они были не довольны: большевики вывели завод из строя. Скоро фашисты повесили объявление, в котором всем, ранее работавшим, предписывалось явиться на завод.
Гитлеровцы приступили к восстановлению завода. Они привезли из Германии запасные части машин, недостающие фильтроткани… Им не терпелось попробовать кубанского сахара. Насколько успешно шло востановление, можно было судить по тому, что завод так и не выпустил ни одного килограмма сахара. Но люди приходили, что – то делали, даже получали жалование.. и не оказалось среди рабочих и служащих людей, забывших о своей земле и своей крови.
Иван Егорович не спал по ночам. Он перебирал в памяти имена людей, незаметных рабочих и служащих завода, всегда милых и близких его сердцу, но сейчас как- то выросших и ставших ему ближе и дороже, потому что они не только не хотели работать на врага, но и не могли. Вот именно - не могли. Иван Егорович особенно отчетливо почувствовал это сейчас и вспомнил, как в руках, на кончиках пальцев, было ощущение одеревенелости, когда он по многолетней привычке к труду начинал делать что- либо правильно, согласно производственному режиму. Кровь сопротивлялась. Кровь холодела. При одной мысли, что делалось это для врага, пальцы рук отказывались повиноваться. Вначале Иван Егорович думал, что это от старости, признаки паралича, но потом понял, что такое чувство испытывали многие его сослуживцы…
В январе фашисты забеспокоились. Еще недавно проявлявшие нетерпение, они вдруг как будто забыли о заводе. Однажды сняли всю охрану и послали солдат на фронт.
Иван Егорович почувствовал необъяснимый прилив энергии. Значит, здесь скоро должны быть русские. Но одновременно голову жгла мысль: завод разрушат. Он быстро набросил на себя пальтецо без хлястика, вытащил из кладовой молото, гвозди…
- Куда ты, Ваня? – спросила беспокойно жена.
- Спасать завод, старушка.…Спасать…
Он вышел в ночь. Жена с тревогой посмотрела ему вслед: не тронулся ли с горя?
Всю ночь Иван Егорович забивал окна цехов старыми досками, заваливал окна и двери старым хламом. Хорошо, что завод не охранялся. Солдаты были угнаны на фронт.
Прошел день, за ним другой, третий…Иван Егорович еженощно приводил цехи в такой вид, чтобы издалека можно было подумать, что завод давно уже выведен из строя. Он мазал стены и доски черной краской, заколачивал двери, окна, заваливал входы в цехи кирпичом, битым стеклом, мусором…
Он уже не один по ночам приводил завод в дикий вид. Ему помогали несколько человек из оставшихся в поселке.
Однажды в полдень на завод пришли гитлеровцы. Они открыли ворота и заглянули внутрь двора. Затем обошли вокруг одного из цехов, постояли, что-то залопотали и ушли. Иван Егорович видел все это и с трепетом ожидал, что будет дальше.
Ночью он проснулся от яркого света, заполнившего комнату. Огромное зарево поднималось к небу. Иван Егорович выбежал на улицу. По месту расположения зарева он установил, что горели в соседнем районном центре спирто-водочный и комбикормовый заводы. Где-то вдали рокотали орудия.
Всю ночь Иван Егорович провел на заводе, лихорадочно забрасывая горелым углем подходы к цеху. Ночью никто к заводу не пришел. Пришли утром. Это были гитлеровцы с бидонами горючего, с факелами. Кришталь встретил их в воротах завода. Офицер спросил его:
- Ви есть Кришталь?
-Я,- ответил Иван Егорович.
-У вас есть ключи от складов?
-Нет у меня ничего, - ответил Иван Егорович.
-Мы есть будем зажигать завод, - офицер крикнул что-то солдатам, и они с ломами побежали к складу.
-Но завод уже разрушен. – Иван Егорович показал на цехи. Они стояли с разбитыми стеклами, с черными подпалинами от краски…
Офицер опять отдал какой-то приказ, и солдаты начали разбаррикадировать входы в цехи. Это было не так легко. Навалено было очень много. У Ивана Егоровича потемнело в глазах и он, шатаясь, пошел с завода. Он не мог видеть его гибели. Он шел и чувствовал себя очень старым, будто ему было сто лет. Дома он присел к столу, опустил голову и закрыл глаза. Жена поставила перед ним крынку молока и стакан. Стук стакана привел его в себя, он посмотрел на жену грустными глазами и снова вышел из дому.
На заводе он увидел, как фашисты тащили в цехи солому. Некоторые уже разожгли факелы. Иван Егорович прислонился к кирпичной стене. Все было кончено.
…И вдруг над ним затрещали частые автоматные очереди, и тут же во дворе засуетились, забегали гитлеровцы. Некоторые из них падали, некоторые подымали руки. Пули свистели над головой Ивана Егоровича. Он обернулся и увидел, как в проломы стены и через стену во двор завода вырвались красноармейцы в ушанках со звездами, почему-то все без шинелей и все с орденом выше правого кармана гимнастерки.
И тогда Иван Егорович заплакал…
Через полчаса Иван Егорович угощал на квартире бойцов холодным молоком. Он все время смотрел на ордена, что были на правой стороне гимнастерок. Поймав его взгляд офицер сказал:
-Вы удивляетесь значку, дедушка? Это гвардейский. – Лейтенант аппетитно тянул из стакана молоко.
Через пару часов к квартире Ивана Егоровича подъехала машина, и из нее вышел невысокого роста, плотный, голубоглазый человек. Кришталь узнал его. Это был секретарь райкома Залозный. Они расцеловались.
-Принимайте завод, Иван Егорович…Назначаю вас директором, - сказал Залозный. – Времени нельзя терять ни часу. Бойцам нужен сахар…
* * *
И вот уже давно завод работает. Уже ушло с завода много тысяч пудов сахару. Нашлась фильтроткань, нашлись салфетки. Сахар пошел на фронт. То, чего гитлеровцы не смогли сделать в течении полугода, было сделано в две недели. Со всех сторон стекаются к заводу из района подводы со свеклой. Сахарный песок грузиться в эшелоны.
А в цехах от зари и до зари видна фигура Ивана Егоровича Кришталя. И он, хотя и ходит теперь с палочкой, по-прежнему вездесущ и неутомим. И пальцы на руках не деревенеют, кровь не холодеет, потому что это – русская нестынущая кровь.
1943 год.